The · Dreams · Seen · Through · Tobacco · Smoke

Здесь можно: говорить или молчать, обращаться ко мне на ты или на вы - мне все равно, немножко материться, чуть-чуть спорить - если у меня есть на то настрой, задавать вопросы, and all.
Здесь нельзя: бузить и безобразничать. Могу и не стерпеть.

Есть город, который я вижу во сне... Нет, не так. Есть город, в который я только во сне и осмеливаюсь возвращаться. Каждый раз это мутный кошмар, обессиливающий на целый день, но я не возражаю. Я иду по нему, как по полю брани, горестно вздрагивая, тут и там натыкаюсь на обескровленные трупики воспоминаний. Здесь и я - не я, истерзанное существо, слепо кружащее меж незнакомых домов в поисках темного угла.
Есть город, единственное место на земле, где я совсем не могу быть одна. Мне непременно нужен компаньон, чем легкомысленней, тем лучше. Я заговариваю с прохожими, но они смотрят мимо меня, они проходят сквозь меня, и мне страшно.
А, это ведь сон. Мой сон.
Есть город, ослепительный, пьяный собственным безумием, как ни один другой. Фантасмагорические нагромождения старых камней, острой стали, холодного стекла - злые слезы жгут щеки, но - не отвести взгляда. Здесь хочется бежать со всех ног, чтоб окружающее слилось в одну бесцветную линию и перестало колоть глаза. Здесь просто необходимо бежать, как будто ритмичным стуком подошв по мостовой можно выбить клин из реальности, и та распрямится пружиной из неправедного искривления своего и отбросит меня - домой. Проснуться.
Есть город, в котором я - бешеный зверь, кровь во рту, и одна жажда - рушить, убивать. Но к каждой ноге будто приковано по пудовой гире, и этот лишний груз чудовищно тяжело нести.
Есть город, в котором я вечно голодна, ибо еда моя отравлена, и вода мутна, и воздух парит ядом.
А они говорят, что у каждого города своя атмосфера...
Города живые, это чистая правда, что до "атмосферы", то о важном, как всегда, умолчали.
Есть город, по капле выдавливающий меня из меня, он каждый раз грозит меня убить, но я его не виню.
Серый морок, вязкий ужас я привожу с собой.
Этот город, единственный из всех, не желает со мной цацкаться. Он хочет как лучше, может быть, а то просто играет, отзеркаливая мой страх, предъявляя мне его в каждой подворотне, на каждом углу, на всех без исключения мостах и площадях. Слишком живая память, чтоб я могла не узнать вдруг собственное создание при встрече. И не щадя ни меня, ни себя, город снова и снова упрямо сталкивает меня со мной, и я, трусливо поджав хвост, убираюсь восвояси, пока цела.
Только во сне, в безопасности самонаведенных иллюзий я могу посещать его, и каждый раз это прилипчивый кошмар, не рассеивающийся и к вечеру следующего дня.
Но я не противлюсь, нет. Еще не завтра я избавлюсь от чудовища внутри и осмелюсь прийти живой, не проститься, а смотреть его и молчать без продыху.
Этот город, единственое место на земле, действительно способен меня прикончить, но.
... о, как тоскует по нему сердце мое.

Драгоценная lisiy_hvost по доброте душевной выручила меня тут. Я как раз маюсь бессонницей, а у ней наготове флешмоб из тех как раз, что мне, в общем, нравятся.
Три действия, о которых надо рассказать, как я им выучилась, как у меня оно выходит, отношение там и т.д.
Я, признаться, думала, может, что неприличное спросит.
Но все довольно невинно оказалось.
Пришивать пуговицы. Терять вещи. Мириться.

***

Пришивать пуговицы меня научила мама. Лет в пять или около того. Податливый возраст, да и желания приносить пользу не занимать пока еще. Как сейчас помню, у меня был кусок ткани розового цвета и с десяток разноцветных пуговиц. С двумя дырочками, с четырьмя и на ножке. На ножке мне нравились меньше всего, они были перламутровые. Зато вот с четырьмя дырками - шикарные. Во-первых, большие и восхитительного зеленого цвета. Во-вторых, пуговицы с четырьмя дырочками можно ж по-разному пришивать: пропуская нитку крест-накрест, квадратом или двумя полосками как бы. Я упоенно развлекалась этим делом, сидя на тахте на кухне, пока мама там же хлопотала с обедом. Через какое-то время она велела мне идти мыть руки, потому что пора садиться за стол. Я выпрямилась, отложила тряпочку... то есть, попыталась отложить. В пылу работы я не заметила, как пришила ее к собственному подолу. Маме пришлось аккуратно отпарывать это дело от моего платья. У нее пальцы чуть подрагивали от сдерживаемого смеха, но она тем не менее похвалила меня за то, как тщательно и накрепко пришиты остальные пуговицы.
Сейчас, так получается, я ношу одежду без пуговиц. Майки, свитера. На джинсах - болты. На куртках - молнии. Но буде придется, пуговицу пришить сумею, конечно. Вот только одно меня немного смущает - в последний раз, когда я это делала, я пришила рубашку к собственным штанам...

***

Терять вещи я и посейчас умею плохо. Вот выбрасывать - да. В детстве вещей у меня было мало, но много в то же время. Мы жили небогато, у меня были необходимые школьные принадлежности, какая-то одежонка, пара кукол, да и все, пожалуй. Ну, книжки еще, да и то по большей части библиотечные. С другой стороны, улица ж была полна сокровищ. Камушки-стеклышки-палочки-монетки, я и посейчас с трудом иногда удерживаюсь, чтоб не подбирать на улицах всякую дрянь. Карманы мои вечно звенели и бряцали. Я безалаберна и, наверное, половину этих сокровищ до дома не доносила - роняла, вытряхивала из карманов на бегу, меняла и раздаривала соседским детишкам, забывала где-то. То, что оказывалось дома, мама иногда заставляла выбросить, иногда выносила на балкон - мол, пусть хранится лучше тут. И через пару дней я уже не помнила, что у меня там лежит. Я никогда не забывала перчаток, не теряла зонтиков, не оставляла на работе телефон, не выбрасывала в мусоропровод ключи, ничего такого. Иногда у меня такое ощущение, что вещи прилипают ко мне. Я их выкидываю, раздаю, дарю, продаю и забываю в шкафу на съемной квартире, а они упорно возвращаются, находятся, оказываются на месте. Вот разве что сигаретные пачки часто выпадают из моих карманов, видимо, пора бросать курить уже. Снова.

***

Мириться мне всегда было сложно. Ох, как я это дело не любила. И не то чтоб мне было тяжко признать свою вину, вовсе нет. Но вот исторгнуть из себя слова "прости меня, пожалуйста" было невыносимо трудно. Один создатель ведает, почему. Поругавшись с подругой или с мамой, я могла днями ходить вокруг да около, то предлагая помощь, то делясь шоколадкой, всей своей диспозицией как бы говоря, - да ладн, слуш, да чо ты, ну я ж извиняюсь. Но никак не могла себя заставить этого произнести. При этом от конфликта, от чужой обиды в воздухе страдала ужасно. Но превозмочь себя не могла. Возраст, самодисциплина, то да се. Со временем я научилась... не мириться, меньше гадить вокруг себя просто. Нет, я в состоянии теперь подъехать первой с какой-нибудь уместной мантрой, типа: "я - редкий мудак, но я люблю тебя, прости, давай помиримся уже", - но мне по-прежнему легче подойти молча и подержать стремянку, пока обиженный вешает карниз. И со мной мириться, как правило, легче легкого - надо просто сделать морду кирпичом, - проехали, мол, забыли, - и угостить сигареткой или просто спросить, как дела. Я дико обрадуюсь возможности не выяснять отношений и буду страшно благодарна симметричной легкости чужого нрава.

***
Такие дела. Буде кому еще нечем заняться, я могу отправить развлекуху далее.

Понимаю, что нон-стоп ролики в ленте способны напрочь задолбать, но внутри так тихо сейчас, что хочется разбавить.
Песня вообще-то Nine Inch Nails, странные они ребята, не без проблесков талантливой шизы, но не совсем в моем вкусе: я попроще, rock n'roll forever, вот и все дела. Но песня отличная. А голосом старика Джонни Кэша вообще что-то запредельно прекрасное, как по мне.

В книжном на Восстания задумчиво листаю нового Пелевина. В общем монотонном гомоне вдруг слышу громкий возмущенный голос. Оборачиваюсь - пожилая женщина в теплом пуховом платке, ни к кому в особенности не обращаясь:
- И они мне будут рассказывать о любви?! Пойду-ка я отсюда. Какая еще любовь? Мне не нужна любовь, мне нужны деньги!
Молоденькие продавщицы в магазинной униформе смеются и апплодируют, я присоединяюсь к ним, потом еще кто-то, еще, и вот уже весь большой магазинный зал свистит и улюлюкает. Люди бьют в ладоши, хлопают друг друга по плечам и спине, высоченный и очень худой парнишка вскидывает негрозный кулак вверх:
- К чорту любовь! Дайте денег!
Ребята-подростки готического вида хором кричат "йеееес!" и смеются. Улыбки странно смотрятся на их мордашках, раскрашенных под Пьеро.

Минутное помешательство проходит так же быстро, как началось. Люди ссутуливаются обратно, захлопываются, как ракушки, утыкаются в книги или уходят по своим делам. Я делюсь кровно заработанным с кассиром, беру нового Пелевина подмышку и укутываю шарфом, как щенка, потому что на улице со всех сторон крупными горстями летит мокрый снег. А потом выхожу из магазина, чуть пританцовывая под звучащую в голове "Love Stinks".

Обожаю этот чортов городишко.

Мутно хочется чего-то... другого.
От балды взяла, переписала все свои тэги по-английски, теперь сама путаюсь.
В сущности, они определяли, что я хочу сказать всем этим. Точнее, хочу я сказать что-то или ничего.
Но какая разница, если master Baizhang has left the building?
(А было б забавно, наверное, написать, как Элвис встречает Байчжана и думает, что это Иисус. А тот его и не разубеждает, ибо это не имеет совершенно никакого значения).
У меня еще хватит чаю, шоколаду и нестроения в уме на час-другой. Спокойной ночи, други и братия.

'scuse me please
one more drink...
could you make it strong?
'cause i don't need to think...

Самое то, после такого дня, как сегодня.

Мой несбывшийся город? Конечно, Нью-Йорк! Я могла туда поехать, я должна была туда поехать, ненадолго или как пойдет. Ну, знаешь, как у меня водится: сгонять в Хельсинки на выходные, а потом вдруг звонить маме и говорить, что я Норвегии в палатке... Или то была Дания? Неважно.
Да, у меня даже были деньги, были планы, был какой-то черный чемоданчик с парой штанов наготове, но случилась Лябоф, и я осталась. Любовь моя, как водится, знать меня не желал, но я упряма ж, я так умею играть и плавиться, что меня нельзя не заметить, когда мне того хочется.
Другое дело, что хочется все реже, я теперь морской монстр, глубоководное чудо-юдо, хотя кое-кто все одно говорит, что я прозрачная, а сам главного так и не углядел, ну да не важно. Не важно, я сказала. Оставь, от греха.
Так вот. Любовь меня тогда, конечно, заметил. В конце-концов. Конечно оценил, затейливую вещицу. Я ж как японская чайная чашка, глиняная, неровная и с щербиной. Херня полная, мимо пройдешь - и не взглянешь даже, но стоит небрежно бросить, мол, редкая, аутентичная вещь, но стоит прищурить глаз и начать глаголить с видом превосходительным про саби-ваби, бля... тут же находятся просвещенные ценители, и аукционный прайс взлетает до небес. Словом, заметил, говорю.
И благословил, не в гроб сходя, как Державин, а просто. Раз, другой, третий. На заднем сиденье, на кухонном полу, на пленэре, на балконе, изблагословлялся весь, чего там.
Ну, Лябоф же, кто ж не понимает, словом, осталась.
Нью-Йорк и не заметил, что меня нет, какое там, мало ли городских придурков пьет там его из бумажных старбаксовских стаканчиков, мало ль, кого ему хватает, много нас таких.
А любовь смылся, с моими деньгами, с моим рассудком, плотно упакованным меж сменных трусов-носков в его спортивной сумке. Ворожила, кидала кости - по всем дружеским диванам, по тайным явкам, без пароля - просто, здрасьте, я мол, от такого-то, не знаете? Жаль, ну так я переночую? А то очень есть хочется. Ну, хоть стакан воды-то нальете?
Это было странное время, странно не мое, будто чужачка, будто не у себя. Имея полгорода знакомых, родни и друзей, набивалась в гости к чужим людям, обживала чужие квартиры, кухни, диваны, спала в чьей-то ванне на стопке полотенец, в чьей-то кладовой, сидя на табуретке, сторожила чью-то дачу, коротала зимние ночи на полу под барной стойкой.
А где-то там за океаном не плакал по мне, не ждал меня Нью-Йорк. Бэйби, ай эм сооооу ин лав, сооооу ин лав, давай никогда не встретимся, ладно?
И я ж не ругала себя даже, не могла ж, ну, сколько там у меня еще будет нью-йорков, а Лябоф - одна. Глупая была, как решето, не скроешь. Теперь вот где я, что я? Плела силки зачем-то, а надо было - самой летать. Лететь, знаешь, к чорту на рога, где две башни еще живы были, где пахнет, видно, слышно, надо было ж, да?
Доеду, свалюсь на первую попавшуюся скамью - jet lag и похмелье с самолета - и разревусь ему в ухо, Нью-Йорку: прости, милый, дуру, прости.
А любовь, а что - любовь? Дело прошлое, дело наживное, как верно сказал дорогой сердцу мальчик: да ну их.

По утрам писателя мутило. Сказывалась вчерашняя рабочая лихорадка, бесконечный кофе днем, а вечером коньяк – в последнее время немного больше, чем надо бы. Писатель скреб длинными ухоженными ногтями затылок, морщился, кряхтел, шарил ногой по полу в поисках тапок. Вставал. Тщательно умывался, брился ощупью, избегая смотреть на себя в зеркало. К внешности своей ли, чужой писатель относился без пиетета, но подмечать следы увядания на собственном лице не любил, тяготился.

( После... )

В межделье, в безделье своем устоявшемся занимаю разум то шарадами, то считалочками, то еще какой ерундой, чтоб не затекал в неподвижности-то.
Формулирую для себя очевидности по ходу дела, чтобы уж покончить с ними, наконец, отложить готовенькими в копилку и возвращаться к ним разве что через много лет, в очередной застойный период - перетряхнуть, а то и - чем чорт не шутит - пересмотреть наново, другими уже понятиями другой меня.
Ничего нового пока, ничего захватывающего, так, определения по существу, готовые формы для заливки...
( Про запас. Для себя.  )

Что ж, друг мой, дни проходят, не оставляя ничего по себе. Осень охладела к нам, состарилась, одряхлела. Зеленая еще трава под инеем становится ломкой, как стекло, хрустит под ногами. Где мы, друг мой, как нам живется длинными темными вечерами?
Время писать длинные письма, пить горячее вино с гвоздикой и кофе с черным перцем.
Но вместо этого снова бег по кругу, без цели и смысла, как на тренажере - я не выношу их, друг мой, уныло мне топать ногами, никуда на самом деле не уходя.
Я скучаю по лету, по свежей зелени, по небу бесстыжему, голому, голубому, по тихому плеску под днищем лодки, по ворованным часам сна после обеда, по давящим вечерам перед грозой, когда набухший удушливым предчувствием воздух вдруг раздирают с треском раскаты грома, и он взрывается миллионом крупных капель - дождь.
Но более всего, друг мой, я скучаю по тишине.
Ни ожиданий, ни разочарований, ни тянущей, застарелой боли в груди.
Утром - золотистая дымка, днем - прозрачный свет, вечером - прохладный бриз, и ничего, ничего больше.

Мой внутренний подонок все-таки мужик. Черноволосый и небритый, с монгольскими, длинными и плоскими глазами. Ходит вразвалочку, плохо воспитан и конечно курит, как паровоз. Речь пересыпает хриплым матерком, не дурак подраться, вечно лезет на рожон, - мальчик, ты с какова района? - и вообще, шпана последняя. Любит пиво с жареной картошкой, старые боевики, Guns n' Roses и девчонок в коротких юбках.
Мой внутренний подонок - личность неинтеллигентная. Бодлер-шмодлер, опера-шмопера, не дури, Кэт. Напилась - веди себя доступно. Прямой слева, детка, - лучший ответ на дурацкий вопрос.
Как правило, мы в жутких с ним контрах находимся. Он вечно меня позорит на публике.
Складывает на стол длинные ноги в грязных ботинках, глядит враждебно из-под длинной челки, щурится, скалится, зубом цыкает.
Над всем смеется, стебется - зло, безжалостно, грубо. Понимать отказывается, нарочито, косит под дурика, играет в гопника.
Ну, а что ты с ним поделаешь.
Мой внутренний подонок вспыльчив до крайности. Может и в глаз, если что. И в ухо. И ногой в промежность. А когда его бьют, а бьют иной раз жестоко и всегда поделом, за длинный язык, за злое нахальство, он не воет, не орет, - суки! - а молча лыбится кровавыми губами, смотрит глазом бешеным, запоминая, - кто.
И после - отловит по одному, мало не покажется.
Мой внутренний подонок никому ничего не спускает. Стоит раз показать слабину, как с тобой перестают считаться, вот уж что, а это мой доппельгангер усвоил четко.
Мой внутренний подонок ничего не терпит, ни с чем не мирится, никого и ни за что не извинит.
У него свой, пацанский, кодекс, идиотский, как все подобные: кто не с нами - на пути не стой, один раз налажал - нет тебе больше веры, парни не плачут, за своего - глотку вырву, и все такое.
Что-то прямолинейное очень, черно-белое, простое и ясное, как в детстве, в компании дворовой шпаны.
Мой внутренний подонок личность прямая и без заковык. С ним надо честно, невертляво, без обиняков. Тогда с ним, в общем, худо-бедно можно договориться. Если он не с похмелья, конечно.
Договориться, я сказала, а не контролировать.
Вообще, он конечно порядочная скотина. Грубый и неженственный, жесткий и быковатый не по делу, весь такой на нерве, вечно помятый какой-то, несвежий со вчерашнего, с неизменной сигаретой в зубах и следующей за ухом наготове. Кошмарный тип, дерганый, злой и опасный.
Говорю ж, мы не больно-то ладим.

Но я скучаю по нему, когда его долго нет.

"... когда я пишу*, я еще не знаю, что получится в итоге. Будет ли это хорошо или плохо, покажу я результат кому-нибудь или оставлю себе, и если последнее, то будет ли это потому, что мне не нравится то, что вышло, или потому, что слишком нравится, чтобы с кем-либо делиться, - так тоже бывает. Но главное не это. То, что я слышу в самом начале - это еще не музыка, это просто общая линия, смутное направление движения, дорога, которая пока еще никуда не ведет. Может быть, в конце окажется чудесный замок, может, лужайка с цветами, река или пропасть, а может быть - пустырь, поросший бурьяном и заваленный мусором или ржавый автомобильный остов, словом, что угодно. Все зависит от меня, от силы моего воображения, от моего упорства и труда. Это опьяняет, конечно, но для того, чтобы получилось хоть что-нибудь, я должен всегда помнить: то, что я слышу в самом начале пути, это еще не музыка. Это только обещание музыки. Некоторые обещания ты не можешь сдержать, как бы ни старался. Но стараться нужно все равно. Это единственный способ писать, поступать, жить".

(Из записной книжки одного хорошего человека).

*песню (прим. мое)

The Deceiver. Опять Тим Рот - не то преступник, не то эпилептик, не то просто игрок. Демоническим глазом косит из-под длинной челки и дурит, дурит неустанно всех подряд: полицейских, собственных родителей, врачей, бывших однокашников. Всех, кроме ныне покойной шлюхи с добрым сердцем – какое клише. Триллер, не триллер, пусть судит кто другой, мне просто приятно смотреть на этого парня, даже если он стоит, покачиваясь, на столе и обводит мутным взглядом окружающее, не делая более ни-че-го.

The Air I Breath. Избитый прием – переплетение историй, связанных сквозными персонажами. Но мне все равно нравится. Там их не так много. Тихий клерк (Форрест (my love) Уитаккер), ввязавшийся в преступную аферу. Сочувствующий мафиозный вышибала (Брендон (не такой уж плохой актер) Фрейзер):
- Зачем ты это сделал?
- Я не знаю! Я не знаю!
Да затем, что ненавидит каждый день своей успешной, упорядоченной и омерзительно пустой жизни, разве не ясно? Вышибала видит будущее, но не может его изменить. Печальная девушка поет R n’B и порывается прыгнуть с каждой доступной крыши, ибо невыносимо терять любимых одного за другим. Мафиозо (Энди (тоже люблю) Гарсия), держит всех в кулаке – that’s just what he does. Редкая группа крови, влюбленный доктор, сумка с деньгами, сброшенная с крыши небоскреба. В общем, почти все умерли. Но все равно хорошо. Потому что sometimes being totally fucked can be a liberating experience.

Chocolate (2008). Довольно невнятный тайско-японский боевик, об умственно-отсталой девочке, обладающей удивительными способностями к боевым искусствам. Наивный до крайности сюжет, предугадываемые стопроцентно кадры, сцены, драки, неизбежный идиотизм событийных перипетий. Мне, впрочем, понравились боевые сцены и пара минут в конце, когда закадровый баритон мягко декламирует по-японски:

事実、人生の中で誰もは完璧なかたちで生きることはありえない。しかし、マサシは、この世の中で唯一傷のあるものを完璧な形にかえてことができるものがあることを見つけた。それが愛であること。

"На самом деле никто не может прожить жизнь идеально. Однако Масаси открыл, что в этом мире существует единственная вещь, способная приблизить несовершенства жизни к идеалу. Эта вещь – любовь".

Я сильно неравнодушна к парням с гитарами. Японские парни с гитарами тут ни разу не исключение. Но дело, как говорится, не в том.



Machibuseta yume no hotori
Odoroita kimi no hitomi
Soshite bokura ima koko de
Umare-ka-wa-ru yo!

Оказывается, я еще слова помню. Эту песню мы пели группой в День филолога и восточника, во дворе факультета. Sucked big time, в смысле, могли б и получше петь, но какая разница?
Песню по-прежнему считаю очень клевой, если что, но даже это не важно. Май, экзамены, прозрачная зелень, разливное пиво в столовой факультета - в виде исключения, и японские стажеры, дружно вскидывающие "коз", когда мы с Олежкой, уже не в кондиции, со сцены орем: J-Rock Rules! Banzai Nippon!

Катечке, снова привыкать к интернету.

Коллекционер снов называл себя ловцом. Ему не нравилось слово «коллекционер». Слишком длинное, слишком чопорное с этим жеманным двойным «л» и офранцуженным «нээээр» в конце. То ли дело – ловец. Коротко и хлестко, не без романтического флера и в то же время – довольно точно отражает то, чем он на самом деле занимается.
Ловец снов колле… эээ… собирал, нет, - ловил чужие сны.

( Каждую ночь... )

Волосы меж тем отрастают и торчат в разные стороны. А уж промокши под дождем - особенно бесстыдно топорщатся, прямо-таки беззастенчиво.
Жду подходящей длины для похода к мастеру.
Мнится, ясное дело, что-то такое:

Но практика безжалостно очевидствует: на деле в итоге я буду скорее походить на милашку Сида.

Рано или поздно мы смиряемся с неизбежным, нес па, мезами?

Н-ский - мой друг. Наверное, самый старый. У нас, конечно, что-то было триста лет тому назад, без этого разве обходится? А теперь я даже не помню, кто кого бросил.
По крайней мере, с ним можно по-простому, по-родственному, без этой шелухи.
Я рассказываю что-то с большим увлечением, захлебываясь, сама себя перебивая. После замолкаю в ожидании его реплики.
- А? - просыпается мой старинный товарищ. - Извини, я ни хрена не слышал, потому что засмотрелся на твои ноги.
И на мой набухший обидой и разочарованием взгляд обезоруживающе жмет плечами:
- Да, Катьк, вот такие мы грязные животные.
- Они самые. Почему никто не замечает моей прекрасной личности?
- Отчего ж, мы замечаем. Это та самая хрень, которая портит впечатление от твоей прекрасной фигуры.

( Или вот: )

Ничего не успеваю. Появляюсь редко. И не беспокоит, знаете.
В отсутствие маниакальной потребности фиксировать каждый вздох дышится как-то размереннее.
***
Вчера покупаю цветы для подруги, у нее день рождения. Мы всегда дарим друг другу цветы, так повелось, давно уж. Ну, не важно, это старая междусобойная шутка. При этом оглядываюсь вокруг, припоминая, есть ли на пути следования ларьки, где можно купить сигарет. Ну, у каждой станции метро теперь полно цветочных магазинчиков, а вот все остальное убрали. Честному человеку негде купить сигарет и бонакву, чорт побери. И тут я вдруг думаю: интересно, а как они выживают, цветочники эти. Я, конечно, не проводила исследования, но вот так, бытово: людей с цветами на улицах я вижу не так уж много, куда меньше людей с сигаретами, во всяком случае. Как они сбывают свой хрупкий скоропортящийся товар и ухитряются получить какую-то прибыль? В общем, я размышляла об этом аж минут десять, по дурацкой своей привычке зависать над ерундой, и пришла к выводу, что они торгуют из-под полы чем-то нелегальным. На сем, как ни странно, мысль моя успокоилась.
***
Мимо прошел парень с соломенными дредами аж до пояса. Захотелось таких же.
***
"Kung Fu Panda" смотрела, рыдала - чистый праздник для человека, фанатевшего от wuxia, еще не зная, что это так называется. Надо б поискать в каких торрентах свои тогдашние фавориты...

Снег идет.

Дивный какой флешмоб у чудесной agnesvogeler.
Мне досталось вот такое прекрасное:


А сама себе вотпрямщас я бы выбрала вот это:

Фрая (который писатель) я люблю, в общем, за две вещи.
Первая - неподражаемое авторское нахальство. Никакого негатива в этом определении нет, я человек безнадежно испорченный так называемым хорошим воспитанием; сейчас это уже куда менее заметно, слава богам, все ж несколько лет упорной работы над собой. А нахалов и наглецов люблю, с ними легче и сходиться, и расходиться, без экивоков, без вежливых недомолвок, никто никому не морочит голову, все могут расслабиться. Хамство - совсем иная история, поверьте.
Да, так вот, люблю я эту веселую беспардонность, с которой автор обрушивает на читателя поток восхитительной белиберды, маскируя иной раз неподдельно важное всяческой чепухой. То есть, никаких тебе "не будет десерта, пока не съешь суп", а - хочешь сладкого, ну и лопай, в конце концов пользы от съеденного с удовольствием куска торта больше, чем от тарелки постного супа с полезной цветной капустой, с трудом осиленной ценой вырубленного напрочь рвотного рефлекса.
И второе - чувство острой зависти к его героям, на шару получающим всякое такое, о чем ты только мечтал, и то лишь полуосознанно, не умея толком выразить словами тоску по чудесному в обыденной реальности.
Ясное дело, у меня к нему, к Фраю, куча претензий - придирок опытного, хоть и несколько неорганизованного читателя. Но говорить о них я тут не буду, считаю неприличным. Не по-нашему это в данном случае, не по-бразильски.
Ну, это как вот люди приезжают в мой город и начинают цедить через губу, - мол, грязно тут у вас, пахнет, забегаловки - отстой, фасады б помыть, и вообще, горячую воду отключили. И все ж правда, действительно, не очень прибрано, нехудо б помыть, а с водой это вообще заговор, я считаю. Но говорить это вслух мне - не надо, могу осерчать, а уж город обидится всенепременно, он тогда еще и дождь устроит, и залетного карманника, и скисшие сливки в американо. Ну и я, понятно, не буду утруждаться рассказывать, в какой подворотне Крылов завирался, не желая отдавать карточный долг, а юный танцовщик делал предложение светской даме.

Мама:
- Ты куда?
- Гулять.
- С кем?
- Одна.
- Это-то меня и тревожит.
- Не тревожься. Видишь, я короткую юбку надела.
- Можно было и еще короче. У тебя ремонт!
- Мама, это называется проституция и карается законом РФ.
- Проституция - это совсем другое. А это называется - выживание!

Катечке с любовью и прочей дрянью.

( Here you go, darling...  )