The · Dreams · Seen · Through · Tobacco · Smoke

Здесь можно: говорить или молчать, обращаться ко мне на ты или на вы - мне все равно, немножко материться, чуть-чуть спорить - если у меня есть на то настрой, задавать вопросы, and all.
Здесь нельзя: бузить и безобразничать. Могу и не стерпеть.

Положим, на мой моральный облик в этом семействе давно махнули рукой. Тем удивительнее оказалась недавняя непрошенная сессия психоанализа с элементами легкого шантажа... И все-таки.
Продравшись через четыре замка, стягиваю кеды в коридоре собственного дома. Привидением из гостиной является бабушка и недовольно насупив редкие брови заявляет:
- А что это ты пришла?
- Добро пожаловать домой, Катя. - приветствую я сама себя вполголоса.
Разворачиваюсь. И ухожу.

- Как тебе тот крем, который я купила? - мама разглядывает мою физиономию чуть более пристально, чем мне нравится.
- Эээ... нормально, наверное.
- Аллергии нет?
- Мам, если честно, я последние дня четыре вообще ничем лицо не мазала. Как-то забываю.
- Это потому что ты все время где-то гуляешь!
- Лето, - напоминаю я, - каникулы.
- Только ты где-то не там гуляешь, я считаю.
- В смысле?
- Ну, пользы-то никакой. Благосостояние народа Замунды не повышается.
- А, ну да. Предлагаешь мне начать гулять в районе Искровского проспекта?
- Много не дадут.
- Да, ты права, там девочки эконом-класса. Старо-Невский?
- Дело не в месте. У тебя все на лице написано. Хоть на Искровском, хоть в Лас Вегасе - много тебе не дадут.
- Ну, спасибо, мам.
- Это был комплимент!

...Моя душа, паскудно матерясь,
сидит на мне. Сидит и, падла, курит!..
(ц)

Все-таки жизнь полна неожиданностей, да.

Напиши мне, просто напиши мне. Странно, что ты сам до этого не додумался. Так просто, пара строк, клиц-клац по клавиатуре не глядя. Толстая нитка букв ползет по экрану, растет, как змейка в той смешной игре. Помнишь, старенькие нокии, все играли в эту ерунду на своих разноцветных 3310. Моя до сих пор работает, кажется.
Напиши, как прошел день. Скучно? Ну, ладно. Напиши о кино, о книгах, о музыке, о чем угодно. Нет, я знаю. Ты любишь маленькие фильмы, без широкого проката, без резонанса, без звезд и миллионных спецэффектов, простые истории. Ну, про того парня, который вдруг кого-то зарезал ни с того, ни с сего. Про школьного учителя, сидящего на кокаине. Про спившегося ангела, живущего в чужом гараже. Про юношу, влюбленного в пластиковую куклу. Про того молодого мечтателя, который ушел из дому и не вернулся.
Ты любишь музыку, которая говорит. Кабацкие песенки, вживую под гитару, с хриплыми всхлипами в припеве; жалостливую скрипичную трель, соло на басу; или даже речитативы, просто стихи под едва уловимый ритм, как будто слова – это тоже мелодия, надо только прислушаться и под них даже можно будет танцевать.
Книги же, большое дело, они должны быть жадными, требовательными, как новая любовница: забирать всего тебя, без остатка. В этом и есть чудо хорошей книги - в торопливом шорохе страниц, что там, где там, нет времени даже вчитаться толком. Только такие и становятся любимыми потом. Сначала ты нетерпеливо сдираешь с них одежду, слой за слоем, пока от обнаженки не потемнеет в глазах, и набрасываешься на них, как голодный зверь на дичь. А потом возвращаешься, уже чуть спокойнее, уже зная все очертания, углы и складки этого тела, - смакуешь, продолжая по пути открывать что-то новое, вот тут родинка, там шрамик, здесь белый след от бретельки купальника – прошлогодний загар еще не сошел... Уже не любовница, не случайная подружка с чьей-то пьяной вечеринки, нет. Любимая – это уже ближе к истине, наверное. Узнаешь все лучше, запоминаешь отдельные фразы, не заучивая наизусть специально, вовсе нет, - они просто застревают в голове. Ну и после это уже стабильные отношения, ты всегда помнишь о ней так или иначе, потому что она, вот эта самая, которую ты сначала нерешительно, а потом все грубее, все настойчивее разворачивал, открывал, впивался жадно, не в силах сдержаться, - она изменила тебя тоже. Лучше ли, хуже – просто другим, не таким, как до.
Разве нет?
Знаю, знаю. Это я, а не ты. Это мои длинные пальцы бегают по белым кнопкам, так быстро, что клацанье сливается в непрерывный тихий гул. Это я смотрю, слушаю, читаю, заполняя дни, неважно чем, пока ты не появишься на пороге.
Хотя... меня все равно вечно нет дома.

Болею. Не сильно, но достаточно, чтоб позволить себе мелкие слабости.
Сериалы, например.
Lie to Me на каникулах до сентября. Хауса не хочу смотреть - личные идиосинкразии. Лениво почитала рейтинги, отзывы, синопсисы...
В итоге скачала себе Dexter, весь первый сезон. Какое своевременное решение оказалось.

Первую серию смотрела, стеная от смеха. Сама идея отдает дурным абсурдом как раз в моем вкусе, но какой же славный, безбашенный, по-хорошему злой стеб в итоге получился... Добрый папа мило журит сына-подростка: мы же договорились, сынок! Сыночка, лицо в поту, глаза дикие, вешает покаянную голову над окровавленными ножами, - пап, я только зверушек, честно! Я вытираю слезы, икая от смеха. Душка-маньяк осуждающе взирает на тискающиеся парочки: не понимаю я секс, это так... как-то... несообразно. И нежно косится на кровавые пятнышки на месте преступления.
Нет, мезами, забавная штука, чесслово.
И глаза у него красивые, зеленые и честные-честные. Ну, как маньяку и полагается.

- Она вышла замуж за не то художника, не то писателя, в общем, какая-то богема... Феерия интеллекта, конечно, все так дивно было. Ну, а потом у них уже было двое детей, и он загулял. Она была в шоке, пустилась во все тяжкие, года два вела разгульный образ жизни...
- А потом?
- А потом в нее влюбился мужик, простой дальнобойщик. Шел мимо, увидел лицо в освещенном окне и влюбился насмерть.
- Вот! А ты мне вечно говоришь, - оденься, не маячь в окне голышом! А вдруг...
- Это совсем другое. Влюбился, выследил, познакомился, взял ее измором. Никакой икры в шампанском, конечно, никаких разговоров о Бодлере, но зато он ее боготворит.
- Как в кино...
- Ну да. И тут вдруг, из ниоткуда, появляется бывший, - ты знаешь, родная, она оказалась такой дурой... а вот ты...
- И чего?
- Да ничего. Она уж замужем за тем, счастлива, а бывший - все время где-то рядом, как полоумный кузен, все пытается приобщиться, поучаствовать. И ладно он, его сын от второго брака тоже все время у них в доме, уже ее чуть ли не мамой зовет.
- Бывает же...
- Все бывает. Ну, а ты? Я волновалась, знаешь...
- А что я? У меня все хорошо, мама.
- Ну и слава богам. Давай еще по одной?
- Спать пора. Да и хватит тебе уже.
- Что это вдруг? А тебе - не хватит?
- Моя печень на двадцать лет моложе, мам.
- С твоей стороны это большая бестактность, между прочим.
- Да ладно, все равно в это никто не верит.

Если бы я был царь, я бы издал закон, что писатель, который употребит слово, значения которого он не может объяснить, лишается права писать и получает сто ударов розог.
(Л. Н. Толстой)

Это я занимаюсь переводами отдельных чужих словотворчеств на английский. Таки люди в подавляющем большинстве случаев пишут, как дышат, - неосознанно. Голова кругом.
Себя, к слову, переводить не легче: я, между нами, тоже не образчик. Но хотя б не злоупотребляю.

...
O thicker and faster! (So long!)
O crowding too close upon me;
I foresee too much—it means more than I thought;
It appears to me I am dying.

Hasten throat, and sound your last!
Salute me—salute the days once more. Peal the old cry once more.

Screaming electric, the atmosphere using,
At random glancing, each as I notice absorbing,
Swiftly on, but a little while alighting,
Curious envelop’d messages delivering,
Sparkles hot, seed ethereal, down in the dirt dropping,
Myself unknowing, my commission obeying, to question it never daring,
To ages, and ages yet, the growth of the seed leaving,
To troops out of me, out of the army, the war arising—they the tasks I have
set promulging,
To women certain whispers of myself bequeathing—their affection me more
clearly explaining,
To young men my problems offering—no dallier I—I the muscle of their
brains trying,
So I pass—a little time vocal, visible, contrary;
Afterward, a melodious echo, passionately bent for—(death making me really
undying);
The best of me then when no longer visible—for toward that I have been
incessantly preparing.

What is there more, that I lag and pause, and crouch extended with unshut mouth?
Is there a single final farewell?



Я снова читаю.

- Ну, ты же понимаешь, что ты теперь должна шептать на ухо всем своим любовникам мое имя, номер телефона и зарплатные ожидания? Причем в те моменты, когда они не смогут тебе отказать.
- Конечно, милый.

Что-то в датском королевстве явно неспокойно: у меня слишком много работы образовалось вдруг из ниоткуда. Чуть ли не все, с кем я когда-либо что-то подписывала, вдруг вспомнили о моем существовании. Что означает - никакого сна в эти выходные. И знаете, что? That's fine with me.

***

Вдох-выдох. С осени я снова иду в бассейн и, может быть, даже брошу курить. В очередной раз. Тимур, мой когдатошний сосед по дорожке, при встрече сказал, что я выгляжу, как девочка, и он просто уверен, что побьет меня со связанными ногами даже. Ха! Ему так ни разу не удалось меня обогнать, десять лет прошло, а он не может забыть. Это все тестостерон, я уверена.

***

До отпуска меньше месяца. Я уеду в глушь, пить домашнее вино, есть арбузы, вишню и горячий черный хлеб с холодным молоком. Никаких телефонов, компьютеров, интернета; никаких забот. Море запланировано на зиму, бля буду, заработаю себе на новый год под пальмами, в купальнике, с пина-коладой и креветками на гриле. Никакого оливье в этот раз, брр.

***

Легкомыслие бурлит во мне, пульсирует в позвоночнике, пузырьками лопается в голове.

Yeah, yeah, в этой голове полно еще хлама, от пола до потолка полки забиты всякой дрянью, разгребать и чистить до победного, но.
Посттравматический синдром, шрам от кольца на безымянном правой, и если я еще чего-то не знаю, так это - как давать хорошие советы не кому-то, а себе.
Я бездумно обнимаю покинутых и страдающих, сердце в клетке, зная точно, кто именно будет держать мою голову, когда звенящие напряжением мышцы не выдержат, и шея подломится стеблем одуванчика...
Вот ты, да-да, ты - смотришь на меня, не видя, а я ж книга, открытая. На самом интересном месте, ну, там, где герои наконец-то поняли, что не хотят друг друга убивать.
Написано коряво, впрочем. Не шедевр, нет, трэшак в бумажной обложке.
И еще смеяться - со сломанной челюстью, запинаясь об ошметки собственной самооценки, ну если мне нельзя к тебе приползти, так я ж знаю, что сказать, - кхм, ты понимаешь... мне просто нужно время, ну, побыть одной и подумать. И глаза такие темные, такие честно-непроницаемые, как всегда, когда я вру.
И за воротами рая твоего, прижавшись мордой пылающей к прутьям решетки, - я только посмотрю, одну минутку, начальник, все-все, ухожу, ухожу, - не впиваюсь ногтями в ладони, просто дышу глубоко и размеренно, считая выдохи; еще сто двадцать, ну ладно, сто двадцать пять, и надо идти.
Удивительно, но это совсем не трудно.
Какая там сила притяжения, гравитация, глупая физика, ха. Меня держат здесь, стальными тросами, толстыми крючьями, все мои никогда, которые я когда-либо перепутала с навсегда, всего-то несколько букв, так легко ошибиться.
Второгодница, вот ведь, какой позор для семьи, но - охотно отсижу второй срок за партой, не зазубривая, стараясь понять правила, прежде чем снова подам документы экзаменационной комиссии. Прежде чем позволю себе кого-то еще впустить прямо в уличной обуви в свою чистенькую, только что прибранную, сверкающую и скрипящую - жизнь.

Я-таки нашла своего безумного родственника с неразборчивым почтовым адресом. Бродяга мой, кровь моя кипучая, поселился чорт знает где, в маленьком каменном домике в роще. Я поймала себя на том, что секундно завидую. Но пока соберусь навестить, он уже переедет снова: в студию в центре Киева, во флигелек в Одессе, в хрущевку в Донецке, кто знает.
У него шаманские глаза и неугомонное шило в тощей заднице, он не привязывается к вещам и людям, поддерживая контакты только с матерью (святое), братом (неизбежное) и со мной.
С каждым годом я все больше на него похожа.
Все шире зеленый ободок вокруг радужки, забивающий мой скучный карий; все меньше мне покою там, где я есть.
- Делай выводы, - намекает он в длинном неделовом письме. Смайлами он не пользуется из принципа. А может быть, просто уверен, что я распознаю любую его интонацию в шатких буковках шрифта Courier.
Я сделала, чудовище, давно уж, но мне ли не знать, как мало значат доводы рассудка, когда ветер вдруг пахнет дорогой и золой.
Когда я смотрю на него - глаза памяти льстят, минус десять лет от его нынешнего возраста, плутовская ухмылка, длинная челка, - я знаю точно, что кровь не вода, что она говорит в нас одним и тем же вкрадчивым тембром, одной и той же печальной песней. Ты один, я одна, но мы одинаковые, и этим чудом можно ненадолго накрыть голову, как одеялом, когда в темном углу комнаты вдруг зашелестят мерзло призрачные одежды.

Город утопает в жаре. Ему душно и муторно, он ворочается, исходит липким потом и тяжело вздыхает во сне. Обмахивает себя, шумно отдуваясь, попавшими под руку салфетками, поглощает литрами любую жидкость, и хорошо бы со льдом, пожалуйста.
Мне нравится. Пока еще нравится.
Я достала босоножки - много-много тоненьких ремешков, невесомая мягкая подошва - и наконец хожу так, как мне пристало, - бесшумно и легко, чуть перекатываясь с пятки на носок, будто босиком. Среди множества неизбежных пыток современного горожанина, обувь - одна из моих персональных болезненных фрустраций. Я ее недолюбливаю, проще говоря.
Недалеко от моего дома возвышается так называемый курган. Гигантский холм старого мусора, присыпанный тонким слоем земли и заросший густой травой, репьем и одуванчиками. Здесь у местного населения происходит незамысловатая рекреация. Люди загорают, кто в купальниках, а кто и по-простому - подвернув штаны, стянув майки, женщины - в нижнем белье. Бесстыдная, наивная нагота никого здесь, кажется, не шокирует. В сторонке кучкуются любители барбекю. Я брезгливо морщу нос, проходя мимо. Я чрезмерно требовательна к шашлыку, избалована. Расстраивает, впрочем, другое: отдыхающие за редким исключением оставляют за собою груды мусора. Пакеты из-под угля, сигаретные пачки, бутылки, бумажки, объедки, пластиковая посуда - везде. Среди всего этого безобразия отдыхающие радостно расстилают пледики, падают на брюшки и подтягивают трусы, дабы открыть благословенному солнцу большую площадь бледных ягодиц. Жара, костры, прошлогодняя трава, мусор, грязь, собаки, пиво, пиво и еще раз пиво, кусты, явственно заменяющие собой туалетные кабинки, - запах всей этой геенны попросту тошнотворен. Я не устаю сокрушаться, что вместо острого зрения или хорошего слуха мне досталось чрезмерно чувствительное обоняние. Я курю - давно и много, но и это притупляет нюх очевидно недостаточно. У меня кружится голова. Я спускаюсь с кургана почти бегом и иду вдоль проспекта, почти наслаждаясь запахом горячего асфальта и выхлопных газов. Махнув на все рукой, ловлю машину и еду в центр. На набережной чуть свежее. Запахи пива, мочи, дрянных сухариков, старого пота, тухлой рыбы, бензина и отбросов присутствуют и здесь. Но принюхавшись, я чувствую и другой - свежий, чуть солоноватый, отдающий мазутом и сточной канавой, но все равно смутно приятный - запах Невы. Серая поверхность воды дышит под пленкой городской пыли и неизбежного мусора, и ее дыхание все еще кажется живым. Почти чистым. Я сворачиваю, иду вдоль Фонтанки. У моста на маленькой пристани замечаю знакомую фигуру. Андрей, лодочник, красная бейсболка, прошлое лето, красивая жена-экскурсовод, молчалив, ничему не удивляется, чистые пледы, - проносится у меня в голове, и я, не задумываясь, подхожу ближе. Он видит меня, и трогательная щербатая ухмылка расплывается по его лицу. Мы договариваемся быстро. Два часа, деньги, его кофе из термоса, его одеяло, моя музыка - в наушниках, все при своих. Если б с каждым можно было так легко договориться, - вздыхает он, и я улыбаюсь, так как думаю в этот момент ровно то же самое. Знакомые пейзажи, равнины города, зубчатые колеса его, вода, мутная, темная, болотистая в каналах, серо-стальная - в Неве, бриз, солнце, много солнца - у Андрея уже облезает нос, Muse в ушах и ни-ко-го.
Счастье городского человека - представить ненадолго, что город мой вымер, обезлюдел, очистился, и принадлежит теперь только мне, одной, отныне и навсегда.

Мне звонили с Украины в мое отсутствие, оставили адрес электронной почты. Разговаривала бабушка, ну и записала, как могла. Адрес звучит как-то так: фамилия@, а дальше что-то, типа трм.нет.уа или трамнет.уа, в общем, что-то такое...
Украинцы, родненькие, что бы это могло быть? Я перепробовала уже всякоразные комбинации, а письма все возвращаются и возвращаются. В фамилии ошибки быть не может, это моя собственная фамилия, там негде ошибаться.
И перезвонить-то некуда, что самое обидное.
Подскажите, ежели знаете чего, а.

Почему о хорошем так трудно писать или даже рассказывать? Самые скучные страницы в любой книге - те, где у героев все наконец наладилось. Самые скучные беседы - с довольными людьми, Карнегианское безумие - дистиллированный оптимизм.
В каком темном чулане прячутся странные, колючие слова и мысли, пока ты ступаешь по облакам и дышишь эндорфиновыми парами? Да вообще любые слова, куда они деваются, когда отпускает?
Возлюбленный мой аналитик Ж., узрев едва сдерживаемое довольство на моем лице, спросил только одно:
- Секс?
Хммм... Это было бы слишком просто, наверное.

life is short.

Меня уже начали потихоньку поздравлять, а раз так, значит - уже наступило сегодня. Мне двадцать восемь.

Добрая половина моих друзей снисходительно улыбается на этом самом месте, - мол, тоже мне возраст. У меня всю жизнь были друзья старше меня. Иногда – намного. Ясно вполне, в чем моя выгода, что в этом для них – я не всегда понимаю. Может быть, я просто умею быть незаметной иногда, а чего плохого, если лохматая тень в углу тихо улыбается отдельным репликам и вспыхивает обожающими глазами?..

Итогов не будет, какое, зачем, не хочу.

Время проходит, вот и все дела.

В какой-то книжке я прочитала, что детство – это не просто годы от рождения до какого-то там возраста, а скорее страна, где смерти нет – пока еще нет. Мое было коротким, а вместо компенсации я получила затянувшийся пубертат, очевидно.

Возраст, в сущности, чистая условность, дневник наблюдений за телом, не более того. Мой брат остается восемнадцатилетним, хотя по паспорту ему тридцать семь. Лучшей подруге уже в школе было сильно за тридцать.
Мое же очередное пятнадцатилетие, со всем сопутствующим бардаком в голове, кажется, я не уверена, конечно, но все-таки – перетекло в шестнадцать.

Возвращаться не хотелось. Слишком мало времени, слишком много баров с вином, коктейлями, черничным сидром, снова вином, с разговорами про... гм... разное. Дома надо работать, дома скандал и разгром, а здесь - мощеные улочки, из кофеен пахнет латте, а от уличных лотков - свежей клубникой.
Хельсинки, я догадываюсь, не самая шикарная европейская столица. Откровенно говоря, даже после Питера город кажется попроще и поуже в плечах, но только здесь я каждый раз начинаю сомневаться - не выкинуть ли к чертям обратный билет. Найти себе Юху или Матти, поселиться в домике с сауной и вести не свою полуночную, разболтанную, с выпирающими винтиками и вихляющими суставами жизнь, а их - тихую, такую мирную, что даже подростки, не растерявшие еще щенячьего жирка, но уже пьющие пиво тайком от мамы с папой, лишены привычной нашей нервозной агрессивности.
(Ну, то есть, заходит восемнадцатилетнее нечто в автобус, спотыкается, несет от него, как из винной бочки, водитель буркает что-то недовольное... А оно ж улыбается, колеблясь всем своим молочным здоровым телом, оно ж говорит ему "извините" и "спасибо". И молча, трогательно лыбчиво, пробирается к сиденью, стараясь, лопни мои глаза, честно стараясь никого не задеть и никому не помешать).
Бары в конце концов слились в один - с длинной стойкой и смешными пузыреобразными креслами. Мы провели там около двух часов, запивая острую мексиканскую закуску сухим розовым. Запивая горькую непоправимость произнесенного обязательной водой со льдом. Иногда, честное слово, лучше не знать, ведь потом остается только делать вид, что ничего не было сказано, и носить новый камушек на шейной цепочке, лишь слегка морщась, когда никто не видит.
Впрочем, мужской интимный пирсинг мы тоже успели всесторонне обсудить.
Детка моя похудела, побелела еще больше, носит розовое, смеется реже. Что с нами делает время, давно ли то и это... Давно.
Вернулась, а меня тут ждут... братья-близнецы Мир, Труд и Май.
Френдленту по диагонали. Как дела, драгоценные?

После года расслабленных праздношатаний и условной подработки высидеть день в офисе, даже разгильдяйском рвано-джинсовом офисе, все ж непросто.
Сама не знаю, до сих пор не знаю, зачем я это делаю. Страшную вещь скажу, - это я просто хочу убить время, зарезать втихую за сараем и там же прикопать в комковатой, влажной земле.

Заниматься, конечно, приходится чорт знает, чем.
Будь проклят изобретатель так называемой поисковой оптимизации сайтов и потребных для нея текстов с бесконечными повторами ключевых слов в разных сочетаниях.
Получившиеся тянучки, без смысла и содержания, украшают главные страницы кучи сайтов, которые я никогда не назову, ибо понятия не имею, так ли хороши их товары, как хорошо их находит глупый, бездушный яндекс.
За бесперебойное производство этой богомерзкой дряни мы, все причастные, будем гореть в аду (как вариант: перерождаться бычьими цепнями сотню кальп), ибо неблагое это дело. И лепет жалкий, - просто есть очень хотелось! - не будет услышан...

Впрочем, меня заносит. Все, как всегда. Будут деньги, не будет времени. Вечно либо одно, либо другое, никак не вместе, прямо как... нет, не буду, не буду.

PS: Сегодня, оказывается, День фрилансера.
PPS: Спа-а-а-ть.

В голове моей тихо что-то шелестит. Надо думать, опилки, да-да-да.

Виделась с возлюбленным аналитиком Ж. Досадую: раньше я успевала хоть что-то за ним записать, сразу по возвращении с курительной паузы, ныне же, добравшись до дому, я уже с трудом воспроизведу его чеканные формулировки.
Запомнились, в свете обсуждения вынужденного целибата, сорок семь муэдзинов, то есть, конечно, ронинов, которых этот вопрос не волновал, ибо их проблемы лежали в другой плоскости.
Да еще душераздирающее повествование про случаи покусов на детских площадках и последующие обострения родительских инстинктов у мирных, в основном, обывателей.

Так и живем.

На форуме вя-я-ало так обсуждают восприятие людей с фотокамерами на улицах. Ну, как обычно, кто-то в упор не видит фотолюбителей, кого-то они настораживают, а некоторые, напротив, ощущают с ними профсоюзное братство.
Разумеется, очередной виток дискуссии о том, можно ли снимать человека на улице без его разрешения, а как, а зачем, а я в своем праве, а я тебе объектив разобью, бла-бла-бла.

И тут я вдруг подумала... Положим, фотографировать я не умею. Но интересно, что чувствует незнакомый человек в каком нибудь баре, когда я на него откровенно пялюсь, яростно строча что-то в чОрной записной книжечке?

vergili, о котором я почему-то думала весь день.

Постфактум, в завязке уже, понимаешь: боль - это, в общем, тоже наркотик, на нее подсаживаешься. Боль делает краски ярче, звуки резче, а жизнь заметнее - она больше не проходит мимо тебя, а идет прямо по тебе. И изнывая под ее тяжелыми подошвами, ты, разумеется, просишь, - еще, еще, да-а-а, детка, еще.
Мало кто умеет по доброй воле слезть с этой иглы.
Кухонная психология считает, что все дело в обратной связи. Ну, ты, типа, ждешь сочувствия окружающих, бессознательно выпрашиваешь внимания, как те дети, что любят немного приболеть, чтоб не идти в ненавистную школу, и чтоб мама прыгала вокруг с вареньем и каплями от насморка.
Как и большинство откровений кухонной психологии, это - опасная ложь.
Самый острый, самый длительный приход - от боли, не разделенной ровным счетом ни с кем. Вот этому тяжелому сну, этим морфиновым цветочкам очень трудно противиться. Состояние немного стыдное, как, не знаю, кишечные газы, но притягательное все равно.
Идешь по солнечной улице, а боль пульсирует в тебе, как Чужой, горькой коньячной отрыжкой на языке.
И так же, как наркотический, этот кайф почти невозможно ни объяснить, ни описать тем, кто не пробовал.
Ну, как продолжительное дергающее покалывание в затекшей конечности, которую не торопишься распрямлять. Или как раскалившийся под пляжным солнцем голый живот, который почему-то все никак не прикроешь от ядовитого ультрафиолета... Где-то чем-то как-то похоже, но все равно не то.
И длишь это полуосознанно, потому что тебе это нравится. Или потому что боль, как никотин у того НЛП-шника, заменяет собой - тебя.
Ты ни за что в этом не признаешься, ты даже будешь просить о помощи, но это тоже ложь и тоже опасная, ты кайфуешь от этой боли, потому что не знаешь иного способа быть живым.

Иногда, правда, от этого приходишь к грандиозному состоянию - я иду, потому что у меня есть ноги. Или вдруг ловишь не менее острый кайф от какого-то иного глюка.
Но это уже совсем другая история.



Don't take it too serious, folks.